Гарпократ у обезьян

Забытая легенда

Нога Изиды ступила на легкую папирусную лодку. Младенец Гарпократ утешился, но мать оставалась безутешной. Лодка, издали похожая на апельсиновую корку, медленно кружилась в желтой воде среди зарослей тростника и илистых отмелей Дельты. Небо смешалось с землей, вода с солнечными бликами. Нескладно кричали птицы: аист и пеликан, фламинго и ибис. Горько причитала многоименная владычица жизни:
Серапис! Серапис! Возлюбленный брат и супруг!
Руки мои на главе моей!
Кабы была я смертью обняла бы тебя,
Кабы была могилою в постель свою уложила бы,
Да хоть землей сырою быть, касаться тебя!
Серапис! Серапис! Возлюбленный брат и супруг!
Руки мои подняты в защиту твою!
Я тело твое тоскующее без души,
Я сердце твое, которому более не плясать,
Я губы твои, которым более не целовать!
Серапис! Серапис! Возлюбленный брат и супруг!
Перьями птицы Хат поросли руки мои!
Не видать тебя в мире живых радостном,
Не слыхать тебя в душе сирой горестной,
Разве след твой в самой тоске-безутешности.
Рыбы выпрыгивали из воды, змеи свивались спиралью вокруг невидимых скользких линий, то приближаясь к ним, то удаляясь. Крокодил, размером с пальму, заскользил на брюхе меж влажных камней, растопырил лапы, подобно молнии мелькнул в глубине. Подобен грому был удар хвоста его по дну лодки. Пять дюжин зубов блеснули, дикие падающие звезды. Двойные челюсти захлопнулись. Лодка взлетела, перевернулась в воздухе спящий младенец Гарпократ начал было падать в цветущие воды, но таинственный лотос стремительно вырос из водных глубин. Тысячи лепестков раскрывались один за другим, трепеща, как голубые пламена. Цветок подхватил, закружил над водной поверхностью младенца, так и не коснувшегося воды. Сияющее дитя возлежало на нежном цветке, палец держа на устах. Подавал ли ребенок миру знак молчания, учил ли нас успокаивать ум, когда волны исступления разрушают его, либо просто сосал палец, как каждый младенец в материнской утробе? Пчелы вились над цветком, нежились в сладкой пыльце но не жалили чудесного малыша. Стая огромных бабочек – данаид кружилась тенистым облаком, защищая Гарпократа от палящих лучей.
Вечная ладья завершала свой ежедневный путь по небесной реке. По бортам – четыре могучих гребца в венцах из тростника. Божественный кормчий восседал на золотом помосте. Золотая кобра на короне его испепеляла взглядом речных демонов. Светило мерно перекатывалось в такт гребле от одного борта лодки к другому. Около западных врат ладью приветствовал хор павианов, они вдохновенно запевали приветственный гимн:
Ты сотворил обезьян, радостных павианов,
Пляшут они пред тобой, лают и верещат,
Славой, AБРАСАКС, твоей исполняя пребрежные скалы,
Мудростью равной Луне, свет отражая твой.
Пара старых обезьян-псоглавцев блуждала в прибрежных зарослях в поисках сладких лотосовых корешков. Сквозь вечерний туман со стороны реки пробивалось бледные сполохи то тускнея, то разгораясь голубым сиянием. Несколько прыжков – и перед обезьянами предстало таинственное соцветие. Они пытались коснуться мерцающих лепестков, но те таяли под пальцами, как светящиеся струи дыма. Мягкое сияние изливалось от лика маледнца, мирно спящего посреди, прижав палец к губам.
Вся тоска, вся неутоленная нежность вытравившая морщины на синих мордочках бездетной пары, все экстазы обезьяньей юности, все несбывшиеся мечты вырвались наружу торжествующим криком. Подхватив Гарпократа, кружась, вальсируя, павианы нежно понесли его по прибрежным скалам к зеленой лощине, где остановилось на ночлег племя псоглавцев.
Со стороны каменной гряды, преграждающей вход в лощину, раздалось пронзительное тявканье, и на фоне лунного круга показался мохнатый силуэт. Навстречу старику с младенцем на спине выскочил рыжий павиан и протянул в знак приветствия нижнюю губу. Его глубоко посаженные блестящие глаза различали в ночной темноте тень гепарда, а поросшие мягким пухом уши – размер хищника по звуку треснувшей ветки. Пронзительным кличем будил страж спящее племя и призывал на подмогу вожака с командой крепких бойцов.
Поприветствовав давнего друга Могучий Хвост, так звали старика, неторопливой, мощной походкой последовал к племени. Его окружили девочки-подростки, начали с писком теребить за лапы, пытаясь разглядеть малыша. Могучий Хвост был вождем обезьяньей стаи. Не раз спасал он ее, сражаясь один на один с леопардом, не раз вел племя ему одному известной дорогой, находил пищу во время засухи или убежище посреди урагана. Звезды рассказывали вождю о ящерицах, нежащихся в фиолетовой тени за узкой полоской песчаных дюн, о богатой насекомыми излучине высохшего потока. По древнему обезьяньему праву вождю полагалось несколько жен, но подруга у Могучего Хвоста была одна. Когда Синие Ресницы была еще девочкой, а Могучий Хвост – подростком, он забрал её у матери и нежно опекал. Пара подросла и сочеталась обезьяньим браком.
Увидевших Гарпократа псоглавцев охватывало радостное беспокойство. Молодые матери желали понянчить его. Дети потрясенно глазели на бесхвостого чудо-ребенка. Никто не видал обезьяну, тело которой было бы покрыто не шерстью, а таинственным сиянием. Младенец спокойно сидел на руках приемной матери и улыбался, прижимая палец к устам.
Прошло несколько недель и Гарпократ освоился среди народа псоглавцев. Детишки приняли его в игру: раскачивали на качелях из собственных хвостов, катали на спине, да и сам он наловчился скакать, кувыркаться, участвовал в потасовках и свалках, лазал по деревьям и лианам, громко тявкал, корчил рожи. Не забывали его и приемные родители, учили обезьяньей премудрости. Гарпократ рос, как маленький бабуин, разве что несколько необычный.
В час полуденного зноя Могучий Хвост ложился на спину, задирал ноги, обхватывал пятки и раскачивался, как качается лодка. Юные красавицы-обезьяны почтительно копошились в его густой серой шерсти, искали надоедливых насекомых.
Однажды дневной покой его был потревожен пронзительными криками. Взбудораженные молодухи, бурно жестикулируя, указывали в сторону старого тамаринда, под которым играла детвора. Могучий Хвост вскочил и несколькими грациозными прыжками пересек лощину. Кричал рослый молодой павиан. Он грозно склонился над худощавой молодой обезьянкой. Та прижимала к груди слабого остромордого детеныша и закрывала его обеими руками. Могучий Хвост вскинул брови и хлопнул ладонью по стволу дерева. Обидчик заворчал, замахнулся было, но отступил. Вождь догнал его, отвесил потзатыльник и укусил за плечо.
Спасенного детеныша звали Финик. Они подружились с Гарпократом. В компании таких же сорванцев мальчишки прыгали и играли в высоких камнях на краю, то и дело скрываясь в зарослях за пределами становища. Взрослые обезьяны относились к их шалостям неодобрительно. Что взять с глупых подростков, никогда не вкушавших Волшебной Лозы?
Приближалась зима, а с ней и великий обезьяний праздник. Каждый год на исходе месяца Тиби из-под отступавших вод посреди болот появлялся черный каменный семиугольник. На нем-то в самую длинную ночь и собирались псоглавцы, чтобы вкусить Лозу Безумия. Сами Боги не ведали о происхождении каменного семигранника, а если и ведали, никого не посвящали в темную тайну. Грани камня были испещрены дивными неземными знаками. Семиконечная звезда в семиграннике, в звезде другой меньший семигранник, в нем другая звезда, пятиконечная, в пентаграмме – исписанный неземными знаками цветок, в центре же цветка росла сама Лоза Безумия. Так её называли обезьяны. Боги же называли её Речью.
Для священной церемонии обезьяны рассаживались по граням таинственного камня. На одну сторону садились самцы, охотники и бойцы. На другую – подростки, для них этот праздник был посвящением во взрослую жизнь. На третью – вождь, старейшины и стражи. На четвертую – матери с малыми детенышами. На пятую – девицы. На шестую – одинокие амазонки. На седьмую – старики и больные.
Могучий Хвост вкушал лозу первым и кричал утробным голосом, похожим на звук тяжелого колокола: «аааааа браааа саксссс ааааабрааааассссакс абрасаксабрасаксабрасаксабрасаксабрасакс». Неподвижные зрачки псоглавцев переливались лиловым сияньем. Деревья и камни, звезды и болота пробуждались от забытья, посвящали павианов в свое сокровенное. Через край ума обезьяньего переливался избыток бытия, разуменья. Родство всего со всем становилось столь явным, что псоглавец узнавал в себе пальму, насекомое, болотный пар. Воздух искрился в звездном свете, не воздух – хмель, влажный кристалл. Всякая вещь распускала свои лепестки. Контуры дрожали, слоились, обращались во звук. Странные внутренние цвета вещей изменялись в диком ветвящемся танце. Вместо самой лозы псоглавцы видели Того, кто неумолимо правил их жизнями, к кому бежали корни желаний каждого существа. Все, что бы ни делал всякий, производилось лишь для снискания Его любви. Ааааааа браааа саксссс ааааабрааааассссакс абрасаксабрасаксабрасаксабрасаксабрасакс!
Настало ослепительное утро. Ночное колдовство медленно отступало. Павианы, пробуждаясь, приветствовали друг-друга нежными объятиями. Все племя было в сборе, не было лишь мальчика Гарпократа. Могучий Хвост и Синие Ресницы безутешно носились по болоту, выкликая приемного сына, но не находили его.
В печали вернулось племя в свою лощину, в печали отошло ко сну. Лишь старая пара обнявшись сидела на высоком камне. Неподвижные мордочки выглядели обескуражено. В широко распахнутых немигающих глазах отражалось черное небо. Временами Синие Ресницы издавала пронзительный клёкот, похожий на стрекот цикады.
Посреди ночи Финик проснулся от шлепка по спине. Перед ним, свесив руки на колени, сидел друг Гарпократ. Финик почти было закричал от радости, но Гарпократ прижал палец к губам.
– Молчи, дружище, – прошептал он.
– Где ты был? – тихо спросил Финик, – мы все искали тебя!
– Ха, где… – шепотом ответил Гарпократ, – Когда я вкусил Лозу Безумия, нет, назовем ее настоящим именем, „Речь“, некое пламя обожгло меня. Это пламя – семицветный вихрь, он закружил меня, потащил к сердцевине. Там – покой, непоколебимая основа вещей. Я увидел того, кто скрывается под видом лозы, себя самого и в ярости бросился на него. Мы бились, царапались, кусались, наносили друг-другу удары и раны. Из ран лилась кровь, но любая рана – я! Смерть, небытие – опять я! Всякая двойственность между нами …. не то чтобы исчезла, нет, сама двойственность была опять же нами, мною. Я был не обезьяной, я был тем, кем был всегда, Богом.
Гарпократ пропал и тут же выглянул из-за ствола старой гнилой пальмы.
– У Могучего Хвоста и Синих Ресниц родится прекрасная дочь. Представь золотые глаза, нежный рыжий пух вокруг головы, как солнечные лучи. Твоя невеста, Финик, будущий вождь!
Гарпократ засмеялся, прыгнул через голову и пропал в кувырке.